?

Log in

No account? Create an account

Я. Тестелец. Воспоминания о Сергее Старостине (2). - Уксус — LiveJournal

Oct. 20th, 2005

02:11 pm - Я. Тестелец. Воспоминания о Сергее Старостине (2).

Previous Entry Share Flag Next Entry

(Начало)

На Трубниковском

Руководимый В.А. Дыбо семинар имени В.М. Иллич-Свитыча, в обиходе называемый "ностратический семинар", в конце 1970-х — начале 1980-х гг. ностратикой почти не занимался. Правда, для ностратической теории этот период бесплодно не прошел, так как был получен важный негативный результат — выяснено, какие языки ностратическими не являются. Получен он был попутно, в результате того, как группа молодых талантливых лингвистов углубилась в необозримый и благодарный материал не-ностратических семей Старого Света. Сергей Старостин был признанным лидером этой группы. Еще когда я школьником посещал лингвистический кружок при МГУ, я слышал о Старостине, тогда еще студенте, как об огромной надежде и восходящей звезде сравнительно-исторического языкознания. Таким образом, московской лингвистики без Старостина я не помню.

Одно время меня удивляло, когда при мне про кого-то из этих людей говорили "Он (или она) занимается ностратикой”, а я знал, что он (или она) ностратикой вовсе не занимается, а занимается только одной из семей ностратических языков, или сино-тибетскими, или чукотско-камчатскими, или севернокавказскими языками. Постепенно до меня дошло, что выражение "X занимается ностратикой” означает на самом деле “X принадлежит к этому кругу лингвистов, к которому я отношусь плохо". Я не удивлюсь поэтому, если выяснится, что и про меня кто-то говорил, что я занимаюсь ностратикой.

Собственно, и сам Старостин мало занимался ностратической теорией. 90% его исследований было подготовкой грандиозного фундамента для гипотез дальнего родства — разработкой сравнительно-исторической фонетики и этимологии общепризнанных семей. Например, идея сино-кавказского родства сама по себе не была исключительным интеллектуальным достижением. Таким достижением — и совершенно беспрецедентным, — был вклад Старостина в сравнительное изучение дочерних семей — севернокавказских, енисейских и сино-тибетских. Праязыковое родство, которое он увидел по завершении основной работы, было как бы “наградой” за эти достижения. К сожалению, неспециалист воспринимает как наиболее интересное и захватывающее в проблематике языкового родства не всегда то, что является таковым с “внутренней” точки зрения.

Семинар происходил раз в неделю, в небольшом актовом зале Института славяноведения и балканистики . Из лингвистов старшего поколения регулярно на нем бывал только руководитель — Владимир Антонович Дыбо, в этой компании он казался старше своих лет. Долгопольский к тому времени уже уехал. Народу было немного — обычно человек десять. Собирались с шести-семи, начинали работать в восемь, сидели допоздна, пили чай. Выступления были двух родов: доклады по более или менее частным проблемам и настоящее циклы лекций по сравнительным фонетике и этимологии различных семей. Старостин и Николаев несколько раз на протяжении этих лет начинали излагать свою севернокавказскую реконструкцию в очередной версии. При этом хорошо если удавалось рассказать об основных результатах по одной-двум группам, затем рано или поздно после десяти-пятнадцати докладов подряд это бесконечное изложение как-то само собой прекращалось. Впрочем, один раз уже в середине 1980-х Старостин почти целиком изложил севернокавказскую реконструкцию.

Ксероксы при советской власти запирались на семь замков, сделать копию нужной книги или статьи было трудно, о компьютерах и хэндаутах еще не было и слуху. Ряды соответствий выписывались на доске и испещряли листы тетрадей. Степень их разборчивости сильно варьировала в зависимости от свойств доски и мела, от глазомера и четкости почерка докладчика и слушателя.

Курили столько, что даже для меня, человека привычного, это было чересчур, и я иногда выходил подышать на улицу относительно чистым воздухом центра Москвы.

Несмотря на такой нелегкий для восприятия способ представления материала и практически полное отсутствие публикаций, несколько вещей я понял сразу: во-первых, дагестанские и вообще кавказские языки потрясающе интересны для применения сравнительно-исторического метода; во-вторых, ни одна из известных мне компаративных кавказоведческих работ не выдерживает сравнения по качеству, глубине и детальности с реконструкцией Старостина и Николаева; в-третьих, Сережа Старостин и Сережа Николаев — лингвисты совершенно необыкновенные. Помню, меня больше всего тогда потрясала феноменальная память Старостина, его способность в любой момент ответить на вопрос, как будет, скажем, ‘голубь’ на фитейском диалекте агульского языка или ‘падать’ на тапантском диалекте абазинского, а также его глубокое знание самых разных языков и сравнительных грамматик, прежде всего индоевропейской. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что величие Старостина не в этом.

В то время я без особого успеха пытался внести вклад в сравнительную фонетику цезских языков. За цезскую реконструкцию “отвечал” Николаев, и мы с ним довольно много общались. На меня сильнейшее впечатление произвел этот человек-вулкан, бросавший поразительно интересные и плодотворные идеи направо и налево и почти ничего не доводивший до конца. Рядом с колоритной и яркой фигурой Николаева Старостин казался каким-то слишком рассудительным и трезвым. Я, опять же, не понимал тогда одного из основных принципов его работы: идеи имеют право быть безумными, но их доказательства обязаны быть простыми и наглядными, и при этом до конца проработанными в деталях, такими, чтобы перед этой четкостью и ясностью отступила любая критика.

Из общения со Старостиным было понятно, что он прочно и твердо усвоил основы синхронной лингвистики, как их преподавали на ОСиПЛе в первой половине 1970-х. Поэтому слухам о том, что он был ленивым студентом, я не очень верю, хотя и не думаю, что он был любимцем всех преподавателей. Его познания в области фонетики и морфонологии, особенно в области фонетической типологии, были огромны. Современных фонологических теорий он, правда, не знал и, как большинство российских лингвистов, относился к ним с недоверием. Но благодаря здравому смыслу, мощной интуиции и хорошей прививке динамического подхода к языку, которую он получил на ОСиПЛе, Сережа всегда трезво относился к догматам структуралистской фонологии и к дискуссиям по Свифту вокруг различных определений фонем и чередований.

Что же касается сравнительно-исторического метода, мне трудно представить себе, что он его когда-нибудь в точном смысле слова изучал. Скорее всего, он воспринимал его как дельфин плавание — как что-то совершенно естественное, чему учиться нелепо.

Я хорошо помню тот вечер, когда Старостин выступил с изложением сино-кавказской гипотезы. Было ощущение обычности и одновременно необычности происходящего. Все присутствующие как-то странно посмеивались во время его доклада. Сережа был этим озадачен. Поворачиваясь от доски, он то и дело спрашивал: “А что, собственно, вы р’жете?”…

Мы не знали, что ответить, словами это выразить было трудно… С одной стороны, приводимые им факты выглядели совершенно убедительно, и уже одно это воспринималось как юмор высокого класса. С другой стороны, нам было трудно воспринимать себя как участников великого события. Вот мы — мы!.. — сидим в каком-то пыльном зале с немытыми окнами, шкарабаем слова в тетрадках, ни фраков, ни оркестра, ни цветов… И каждое новое яркое сближение мы все, не сговариваясь, встречали сдерживаемым фырканьем. Старостин почти был готов обидеться…

Я помню, когда на моей памяти к нему в первый раз обратились по имени-отчеству "Сергей Анатольевич". Это было, когда он докладывал на семинаре результаты своей работы по енисейским языкам, и вопрос задавал Владимир Николаевич Топоров.

 

Голоса с той стороны

“У меня нет времени, чтобы во всем разбираться, но ясно же, что это бред — одному человеку просто не под силу поднять такой материал”

"А Старостин берет индоевропейские реконструкции в готовом виде из словаря Покорного! Покорный… хе-хе… любой специалист знает: там в каждой словарной статье ошибки!”

“Старостин?.. Но это же ностратика!”

“Я внимательно прочитал кандидатскую диссертацию Старостина и диссертационное дело со всеми хвалебными отзывами. Я, конечно, не китаист, но даже мне стало ясно, что это не годится никуда”

“А вы знаете, что Старостин берет слова для сравнения из двуязычных словарей… ха-ха!.. нет, вы понимаете? — прямо из словарей!..”

“Старостин совершенно неверно представляет себе, как устроена фонологическая система языка”

“Старостин — это полное неумение работать со словом”

“Я слушал доклад Старостина, и на меня, знаете ли, повеяло девятнадцатым веком. Это то сравнительное языкознание, которое мы оставили далеко позади”

“Со Старостиным невозможно вести полемику, он высокомерен, агрессивен и не дает говорить оппоненту”

“Нет, я этого не принимаю. Не принимаю! Это отказ от великих традиций… да… великих традиций… наших великих предшественников!”

“Старостин занимается ностратикой, а это несерьезно”

“Реконструкция Старостина представляет собой диффузный язык первоначального человечества, но носители этих праязыков не могли быть первоначальным человечеством”

“Старостин совершенно неверно представляет себе, как развивался язык тысячелетия назад”

“Он выписывает эти бесконечные ряды соответствий, потом что-то рисует под звездочкой и воображает, что все понял”

“С этим человеком разговаривать — увольте, это невозможно, да он просто ужасен!”

“Старостиным движет непомерное честолюбие: он стремится побыстрее все реконструировать, чтобы никто его не опередил, а качество работы не интересует его ничуть”

“Старостин совершенно неверно представляет себе, как развивается язык в настоящее время”

“Кажется, что словарь Николаева и Старостина писал не человек, а компьютер”

“Эта фанатская истерика просто возмутительна. Все восхваляют гениального Сережу, а, между прочим, других людей, которые реально работали с материалом, не считают нужным даже упоминать”

“Старостин — это же ностратические исследования, а их ни один нормальный человек не принимает всерьез”

“Старостин подготавливает в своем кружке так называемых "квалифицированных компаративистов", не знающих языков, а затем спускает их (hounds them at) на какое-нибудь частное языкознание, где они устраивают скандал и мешают лингвистам работать”

“Мы видим обычный эффект кукушки и петуха: один фантаст, представитель школки, заявляет о якобы великих открытиях, которые сделал другой представитель, а второй представитель той же самой школки говорит буквально теми же словами о фантастических построениях первого”

“Его работы никто не признаёт за рубежом, совершенно никто!.. ну, кроме одного-двух человек, может быть”

“Старостин? Это кто — предводитель ностратов?”

“Сино-… кавказское родство… ха-ха-ха!… ну теперь-то вы, наконец, убедились, что это сумасшествие? Этого- не- может- быть- потому- что- этого- не- может- быть-никогда-а-а-а-а!”

 

Силы, Начальства и Власти в заботах о сравнительном языкознании, и еще о том, как Бонапарт бросил пушки под Мантуей

Советская власть очень любила сравнительно-исторический метод в языкознании, несмотря на его серьезные недостатки. Бывало, проснется советская власть поутру и первым делом спрашивает: а как там сравнительно-историческое языкознание поживает, здорово ли?

А слуги верные, Подмахал Лизыч со Pвотом Утопичем уж тут как тут — власть советскую глазами едят, дружка дружку локтями отпихивают:

— Хорошо поживает! Расцветает она, наша советская компаративистика!

— А по-прежнему ли толкает, — молвит советская власть, — сравнительно-исторический метод к работе, к изучению языков?

— Толкает, толкает!.. вовсю толкает! Надцать новых докторских защитили, а сравнительных грамматик народов эсэсэр листаж такой, что буржуины от зависти воют!

— Не обижают ли, — спрашивает строго советская власть, — сравнительно-историческое языкознание враги мои злобные, непримиримые — Звегинцев там с Апресяном или Мельчук с Лотманом?

— Пока я на страже стою, — хором отвечают Подмахал Лизыч со Рвотом Утопичем , — не посмеют, проклятые!

— Будто бы! Смотри-ка в глаза, Рвот! Думаешь, забыла я, как ты, изверг, в тридцатые и сороковые это сравнительно-историческое своею рукой расходовал! А тебя, Лизыч, я насквозь вижу — не идейный ты боец, подлипала!

— Да мы за Метод все отдадим! За что ж еще нам выступать, родная? Не за структурализм ведь?

— Вот то-то, — отвечает советская власть. — А главное смотрите, чтоб этого троцкиста Хомского здесь духу не было.

Несправедливо было бы без разбора считать всех деятелей науки, которые, работая в партийных органах и административном руководстве институтов, кафедр и редакций журналов, принимали организационные, кадровые и издательские решения в 1970–80-е гг., тупыми карьеристами, чиновниками, агрессивными идеологами и т. п. Там были люди, по своим человеческим и профессиональным качествам очень разные, и большинство их в меру своего разумения и возможностей пыталось заботиться о развитии лингвистики. Травлей коллег по идеологическим соображениям уже мало кто занимался — в основном это была небольшая, хотя и влиятельная, группа лиц, чей нравственный облик сформировался в период истребительных кампаний 1930-40-х гг., но в отделе науки ЦК, где очень не любили скандалов, старались по возможности держать этих лиц на коротком поводке. Гораздо опаснее были имитаторы научной деятельности, озабоченные исключительно своим престижем и карьерой.

Однако всех этих очень разнообразных людей объединяло нечто общее — они все громко заявляли о своем самом положительном отношении к сравнительно-историческому языкознанию и к великому Методу, что тем более было трогательно, что практически никто из них им не владел. И если бы не мертвящая природа системы, губящей и опошляющей почти все, к чему она прикасалась, эта заинтересованность начальства в развитии компаративистики могла бы в принципе принести большую пользу.

Задача не моя, а историков науки — исследовать источники и понять, была ли вообще “наверху” какая-то реальная позитивная стратегия развития советского языкознания, или там ограничивались лишь реакцией на внешние воздействия и планированием исследований, исходя из уже наличных кадровых и организационных возможностей. Здесь могу лишь высказать некоторые догадки.

Несомненно, синхронная формальная лингвистика в целом, за исключением некоторых прикладных направлений, вызывала недоверие, тем более что она считалась и политически скомпрометированной: среди “структуралистов” было много явных противников режима или людей, близких к ним. К тому же начальство ничего не могло в этой формальной лингвистике понять, что вызывало у него естественное раздражение. Главным идейным врагом советского языкознания был назначен Ноам Хомский — безоговорочных его сторонников среди советских лингвистов не было, что сразу делало борьбу с ним сравнительно безобидной и безопасной (а о долгосрочных последствиях никто не беспокоился). Но одновременно нужен был и какой-то позитив, какая-то реальная исследовательская деятельность, пользующаяся авторитетом и в мире, и среди серьезных специалистов в СССР. Усыпительные провинциальные спекуляции на темы “язык и общество”, “язык и мышление”, “язык как система” и т. п. таким авторитетом не пользовались. Оставалось одно — “огромное здание сравнительно-исторического языкознания” (Ф.П. Филин), освященное великими именами прошлого, могучее и респектабельное, пережившее шельмование и травлю в период господства “нового учения о языке” Н.Я. Марра в 1920-40-х гг. и реабилитированное товарищем Сталиным. [5]

Беда была только в том, что за разговорами о развитии сравнительно-исторического языкознания не было никаких реальных действий. Начальство не могло решить для себя, с какой стороны подойти к этому сравнительно-историческому языкознанию и какую из школ и направлений поддерживать. В какие-то моменты проявлялся осторожный интерес к ностратической теории и одновременно страх и недоверие, — а вдруг это все фантастика и бред, тем более что у ностратики было более чем достаточно влиятельных противников, а среди сторонников были люди неблагонадежные. Значительные исследовательские проекты осуществлялись по инициативе самих лингвистов — как большая работа по индоевропеистике Т. Гамкрелидзе и В.В. Иванова. [6] Понимания того, что в Москве делается что-то более чем серьезное вне рамок индоевропеистики и ностратики, по-моему, не было вовсе.

Поэтому никому из довольно многочисленных товарищей, которые в печати и с трибун несли дежурную ахинею о величайшей ценности сравнительно-исторического метода и об огромных достижениях советской компаративистики, даже не приходило в голову, насколько они правы.

* * *

Дальше